Женщина, любовь и брак во Франции XV века

 

Женщина, любовь и брак во Франции XV века

Куртуазностъ и эстетика любви. Суд любви. Женоненавистничество. «Пятнадцать радостей брака». Воспитание девиц. «Книга рыцаря де ла Тур Ландри». Требования женщин



Вряд ли Антуан де ла Саль, когда писал «Маленького Жана де Сентре», единственной своей целью ставил высмеять тщеславие и нелепость странствующих рыцарей. Еще в большей степени его книга представляется обвинительной речью против женского двоедушия, воплощенного в даме де Бель-Кузин, которая обманывает чересчур доверчивого рыцаря. На смиренную и почтительную любовь, с какой относится к ней Сентре, готовый на любые испытания, лишь бы угодить ей, она отвечает самым низким предательством и в конце концов благородным и бескорыстным чувствам, кои питал к ней верный рыцарь, предпочла земные и весомые наслаждения, какие доставлял ей Дамп Аббат.

В самом деле, похоже, что идеализация женщины и женоненавистничество были теми двумя полюсами, между которыми колебался средневековый ум с тех самых пор, как в XII в. трубадуры создали новый стиль любовных отношений, превратив любовь в подобие религии, где место обрядов заняли правила куртуазности.

Несомненно, в глубине куртуазной любви по-прежнему таится чувственное желание, но основной ее мотив — безнадежная покорность воле и даже капризам возлюбленной. Таким образом, женщина превращается в своего рода божество, ничем не обязанное тем, кто ей поклоняется, и малейшие проявления ее благосклонности всегда будут для мужчины незаслуженной им милостью. Вся эстетика любовного чувства развивается вокруг следующего мотива: поскольку все должно быть сложено к ногам дамы, благороднейшие чувства и высочайшие добродетели обретают ценность лишь в той мере, в какой они посвящены ей.
Конец Средневековья вносит в эту эстетику любви экзальтацию и утонченность, которыми отныне будут проникнуты все ее нравственные и интеллектуальные проявления. Куртуазный и романтический вымысел пытается слиться — по крайней мере, если речь идет о высших классах общества — с реальной жизнью. Тему рыцаря, жаждущего обрести славу ради любви дамы, нельзя назвать новой, но в рыцарском идеале того времени она занимает главенствующее место, и вскоре подвиг начинают воспринимать лишь как доказательство любви. «Мало кто из благородных людей достиг высшей доблести и снискал добрую славу, не будучи влюблен в даму или девицу», — говорит отец Жака де Лалена сыну, который отправляется к клевскому двору показать свою храбрость. Маршал Бусико дает нам типичный пример этого взаимного наложения вымысла и реальности. «Ради любви он сделался отважным, щедрым и возвысился», — пишет о нем Кристина Пизанская, а его биограф показывает нам его на турнире «красивым, богато одетым, на добром коне и в хорошей компании... а получив нежный взгляд своей дамы, так, с копьем наперевес, пришпоривал боевого коня, что всех, встретившихся на его пути, повергал наземь». На весь женский пол ложился отсвет того уважения, которое он питал к своей даме, ибо «всем служил, всех почитал ради любви к одной из них». В Генуе, где он правил от имени французского короля, его товарищ Гюгенен, увидев, как он склонился перед двумя женщинами, которые с ним поздоровались, спросил: «Монсеньор, кто они такие, эти две женщины, коим вы столь учтиво поклонились? — Не знаю, Гюгенен», — ответил тот. Тогда Гюгенен сказал: «Монсеньор, да ведь это публичные девки. — Публичные девки, Гюгенен? — переспросил тот. — Что ж, по мне, куда лучше поклониться двум публичным девкам, нежели оставить без внимания одну порядочную женщину...»

Именно для того, чтобы «защищать неправедно притесняемых женщин», он и учредил в 1399 г., вместе с двенадцатью другими рыцарями, орден Белой дамы на Зеленом поле. С тем же намерением был год спустя учрежден и знаменитый «суд любви», созданный герцогом Бургундским Филиппом Храбрым. Во Франции тогда свирепствовала эпидемия чумы, и «в разгар этого тягостного мора» Филипп и дядя короля, Людовик де Бурбон, обратились к Карлу VI с просьбой, чтобы «он соблаговолил, дабы они могли проводить часть времени с большей приятностью и тем пробуждать в себе новые радости, устроить в своем королевском отеле суд любви и повелеть князю любви править и господствовать над составляющими этот любовный суд». Под властью князя любви — этого титула был удостоен не знатный сеньор, а королевский виночерпий Пьер д'Отвиль — располагалась целая иерархия, целая система управления: Филипп Бургундский и Людовик де Бурбон стали «grands conservateurs» (главными хранителями); одиннадцать «conservateurs» (хранителей) были избраны из числа крупнейших сеньоров королевства: Людовик Орлеанский, брат короля, Людовик Баварский, его шурин Иоанн Беррийский, Иоанн де Бурбон, граф Маршский и другие. Затем шли «министры», среди которых рядом с адмиралом Франции Жаком де Шатийоном мы видим гуманиста Гонтье Коля. Среди сановников, которых всего был 121 человек, встречались люди из самых разных сословий: сеньоры, горожане и даже духовные лица. В том числе — архиепископ Санса, епископы Шалона, Турне и Шартра. Кроме того, в суде любви были аудиторы, казначеи, оруженосцы любви, докладчики прошений (почти все были были легистами или советниками короля), и даже привратники любовных садов и огородов» и «ловчие суда любви».
Члены суда не обязательно должны были жить в Париже: кроме поименованных выше прелатов, в числе подданных князя любви фигурируют казначей церкви в Камбре, нуайонский сборщик налогов и меняла из Турне, равно как и другие горожане из бургундских владений. Вероятно, им предписывалось являться в Париж, когда в день Св. Валентина открывалось торжественное заседание суда.

Чем занимался суд любви? В уставе было сказано, что он был учрежден «при условии, в силу и под охраной весьма похвальных добродетелей, а именно смирения и верности, во славу, хвалу, назидание и служение всем дамам и девицам». Но следует отметить, что ни одна женщина в него не входила. Министры, «обладавшие высшими познаниями в науке риторики», должны были «устраивать веселые праздники поэтического общества любви, поочередно один за другим, в названном месте, в два часа пополудни каждое первое воскресенье месяца». Там читали баллады, сочиненные членами суда в честь дам, и в задачу министров входило судить их «беспристрастно... невзирая на княжеский титул или высокое происхождение». Победитель в награду получал две узкие золотые полоски в гербе. Суд представлял собой также и трибунал, где, должно быть под руководством докладчиков прошений, разбирались и вопросы любовной казуистики.

Каждый год в день Св. Валентина (14 февраля) устраивалось пленарное заседание суда. После мессы, которую служили в церкви Св. Екатерины в Валь-дез-Эколье, князь с министрами и прочими сановниками садились за стол. Там читали баллады, сирвенты и песни, — но на этот раз в присутствии дам, которые служили судьями. Устав суда предусматривал, что тот, кто сочинит нечто «к бесчестью, с упреком или порицанием женскому полу, будет изгнан из всех приятных собраний дам и девиц». Его герб будет стерт в зале заседаний, где он был изображен рядом с гербами его собратьев; его щит будет окрашен в пепельный цвет, и его станут почитать «бесчестным человеком».

Несмотря на свой в высшей степени искусственный характер, суд любви пользовался большим успехом, и слухи о его создании вышли за пределы узкого круга аристократов. Число его участников возросло, поскольку за двадцать лет называется не менее шестисот имен. Среди них были горожане, писатели, и даже, как мы видели, духовные лица. Его собрания должны были вызывать большое любопытство у парижского населения, поскольку Гильберт Мецский, посетивший столицу в начале XV в., упоминает среди чудес великого города «князя любви, который исполнял с музыкантами и придворными всевозможные песни, баллады, рондо, вирелэ и прочие любовные сочинения, которые они умели слагать, и петь, и мелодично играть на музыкальных инструментах».

Парижский суд был не единственным учреждением такого рода: «puys d'amour» существовали по многих городах — в особенности в бургундских владениях, в Амьене, Аррасе, Валансьенне, Турне. Кроме того, при дворах правителей нередко устраивались «обсуждения» вопросов любовной казуистики. В замке Серифонтен, у адмирала Франции Рено де Три, «тот, кто умел говорить о битвах и о любви в меру и куртуазно, мог не сомневаться в том, что ему найдется к кому обратиться и от кого получить отклик».

Мы с удивлением встречаем среди участников суда любви, доблестных защитников женской чести, таких людей, как Пьер и Гонтье Коль, которые примерно в то же время в споре вокруг «Романа о Розе» заняли откровенно женоненавистническую позицию. Выступая против Кристины Пизанской, которая с горячностью упрекала Жана де Мена, автора второй части романа, за его презрение к женщинам, братья Коль защищали «этого глубокого философа, обладавшего всей полнотой человеческого знания». Одного этого противоречия достаточно для того, чтобы показать всю искусственность культа женщины, которого придерживались придворные князя любви. И даже те, кто с удовольствием пускался в рассуждения любовной казуистики, здесь не обманывались: в «Ста балладах», труде, к которому приложили руку многие знатные сеньоры, — среди прочих Бусико, — обсуждается, что лучше, единственная и верная любовь или же множество непостоянных. Большинство сеньоров, к которым обратились с этим вопросом, высказались в пользу верности, но один из них, бастард де Куси, высмеивает условности куртуазного языка с тонкостью, достойной антологии жеманства:
Я жажду смерти и тороплю ее приход,
Ибо все тело мое горит и пылает,
Сердце лишь плачет и стонет,
Жестоко стонет и томится ночью и днем
Так, что один день мне кажется сотней лет,
Что ни у кого, кроме меня, нет никаких скорбей — все достались мне:
Я хуже мертвого, жестоко томлюсь.
— Так говорят, но ничего подобного...
Госпожа, ваша ослепительная красота
Так поразила меня, что я безраздельно ваш.
Безоговорочно вам принадлежу.
— Так говорят, но ничего подобного...


Еще более отчетливое противоречие выявляет частная жизнь некоторых сановников суда любви: Рено д'Азенкура преследуют за попытку похищения вдовы торговца; граф Тоннерра, Луи де Шалон, разводится со своей женой, чтобы жениться на даме, принадлежавшей к бургундскому двору и похищенной им... Правила куртуазной игры теряют всякое значение, как только мы выходим из-под влияния атмосферы жеманства и возвращаемся к повседневной жизни. «В грех похоти, — говорит Жак дю Клерк, — особенно часто впадали принцы и женатые люди; и самым приятным человеком считался тот, кто мог одновременно иметь и обманывать больше женщин». Пример подавали сверху, и французский двор в первые годы царствования Карла VI превратился в двор «Госпожи Венеры». Филипп Добрый, хотя его девиз и утверждал, что «Другой у меня не будет», содержал одновременно нескольких любовниц «и имел целую толпу незаконных сыновей и дочерей». Мы могли бы привести бесчисленное множество примеров дворян или богатых горожан, живущих в незаконном сожительстве. Куда же подевались несгибаемая верность и безраздельная преданность даме, составляющие самую сердцевину куртуазной доктрины? Женщина утрачивает ореол, которым окружили ее поэты, она спускается со своего пьедестала, чтобы вернуться в мир, где чувственная и сексуальная жизнь отличаются удивительной свободой выражения и нравов.

Таким образом, параллельно с куртуазной литературой, «галльское» вдохновение питает по меньшей мере в течение трех веков.другие литературные произведения, главной темой которых становятся искушения плоти, а главным содержанием — поношение женщины. В царствование Карла VI и Карла VII эта волна вдохновения породила два равно характерных, хотя и весьма неравноценных произведения: «Пятнадцать радостей брака» и «Сто новых новелл»8.
«Сто новых новелл» представляют собой сборник рассказов, услышанных в Женаппе, в Брабанте, во время веселых собраний, в которых принимал участие дофин Людовик, который, поссорившись с отцом, Карлом VII, укрылся во владениях своего бургундского кузена. Среди авторов или, по меньшей мере, рассказчиков этих скабрёзных историй фигурируют сам дофин, герцог Филипп Добрый и многие сеньоры его двора. Очень скоро при чтении этих рассказов, выдаваемых за подлинные, вами овладевает скука. Сквозь причудливое и порой изобретательное развитие интриги в различных эпизодах просвечивает все тот же неизменный сюжет: сотня способов для жены обмануть мужа, для мужчины — добиться благосклонности своей красавицы. Никакой тонкости чувств: любовь, о которой здесь идет речь, немедленно переходит «к делу», и во время венчающего ее любовного поединка пользуются иным оружием, чем оружие риторики и поэзии. В этих приключениях большую роль Играют священники и монахи, одни слишком пристально интересуются спасением души своих прихожанок, другие взимают натурой десятину с приходящих к ним грешниц. Как нередко можно видеть в сатирической литературе Того времени, антифеминизм объединяется с антиклерикализмом, Вывод, который можно сделать из всех этих анекдотов, — честных женщин не существует, и эпитеты «добрая и разумная», «любезная и милосердная» всегда употребляются в насмешку. Наиболее мудрой считается та из женщин, которая лучше всех сумеет вскользнуть из-под надзора ревнивого мужа или, против всякой очевидности, убедить его в том, что поведение ее безупречно.

Того же мнения придерживается и автор «Пятнадцати радостей брака», поскольку «благоразумная и темпераментная, полнокровная, и искренняя, и добродушная женщина не сумеет устоять перед мольбой, если тот, кто с ней обратится, таков, что станет усердно и подобающим образом ее домогаться, тем более что все женщины, каким бы темпераментом они ни обладали, согласятся с тем, кто сумеет втолковать им предмет». Но «Пятнадцать радостей», с их горькой насмешкой, имеют совершенно другую литературную ценность, чем «Сто новелл». Они подхватывают все упреки, которыми литература в изобилии осыпала женщин: фривольность, дух противоречия, пристрастие к поклонникам, умеющим ухаживать, способность неизменно выставлять себя жертвой, чтобы добиться от мужа исполнения своих прихотей, наконец, полное отсутствие здравого смысла, поскольку у «самой разумной на свете женщины здравого смысла ровно столько же, сколько золота у меня в глазу или сколько хвоста у обезьяны; здравый смысл покидает их прежде, чем они дойдут до половины того, что хотели сделать или сказать». Но эта обличительная речь разворачивается в ряд сочных и реалистических сцен супружеской жизни. Автор изощряется в перечислении деталей, в «воспроизведении» разговоров между женой и мужем, в описании стратегии, при помощи которой жена неизменно приводит мужа к тому, к чему хотела его привести.
Первая из радостей показывает нам, как женщина, «которой больше нечего надеть», добивается своего... «И вот она, не будь проста, выжидает места и часа, дабы поговорить о том с мужем, а способнее всего толковать о сем предмете там, где мужья наиподатливее и более всего склонны к соглашению: то есть в постели, где супруг надеется на кое-какие удовольствия, полагая, что и жене его более желать нечего. Ан нет, вот тут-то дама и приступает к своему делу. «Оставьте меня, дружочек, — говорит она, — нынче я в большой печали». — «Душенька, да отчего же бы это?» — «А от того, что нечему радоваться, — вздыхает жена, — только напрасно я и разговор завела, ведь вам мои речи — звук пустой!» — «Да что вы, душенька моя, к чему вы эдакое говорите!» — «Ах, боже мой, сударь, видно, ни к чему; да и поделись я с вами, что толку, — вы и внимания на мои слова не обратите либо еще подумаете, будто у меня худое на уме». — «Ну уж теперь-то я непременно должен все узнать!»

Тогда она говорит:
«Будь по-вашему, друг мой, скажу, коли вы так ко мне приступились. Помните ли, намедни заставили вы меня пойти на праздник, хоть и не по душе мне праздники эти, но когда я, так уж и быть, туда явилась, то, поверьте, не нашлось женщины (хотя бы и самого низкого сословия), что была бы одета хуже меня. Не хочу хвастаться, но я, слава тебе Господи, не последнего рода среди тамошних дам и купчих, да и знатностью не обижена. Чем-чем, а этим я вас не посрамила, но вот что касается прочего, так тут уж натерпелась я стыда за вас перед всеми знакомыми нашими». — «Ох, душенька, — говорит он, — да что же это за прочее такое?» — «Господи боже мой, да неужто не видели вы всех этих дам, что знатных, что незнатных: на этой был наряд из эскарлата, на той — из малина, а третья щеголяла в платье зеленого бархату с длинными рукавами и меховой оторочкою, а к платью накидка у ней красного и зеленого сукна, да такая длинная, чуть не до пят. И все как есть сшито по самой новой моде. А я — то заявилась в моем предсвадебном платьишке, и все-то оно истрепано и молью потрачено, ведь мне его сшили в бытность мою в девицах, а много ли с тех пор я радости видела? Одни лишь беды да напасти, от коих вся-то я истаяла, так что меня, верно, сочли матерью той, кому прихожусь я дочерью. Я прямо со стыда сгорала, красуясь в эдаком тряпье промеж них, да и было чего устыдиться, хоть сквозь землю провались! Обиднее же всего то, что такая-то дама и жена такого-то во всеуслышание объявили, что грешно мне ходить такой замарашкою, и громко насмехались надо мною, а что я их речи слышу, им и горя мало». — «Ах, душенька, — отвечает бедняга-муж, — я вам на это вот что скажу: Вам ли не знать, душа моя, что, когда мы с вами поселились своим домом, у нас нитки своей не было, и пришлось обзаводиться кроватями да скамьями, креслами да ларями и несчетным другим скарбом для спальни и прочих комнат, куда и утекли все наши денежки. потом купили мы пару волов для нашего испольщика (в такой-то местности). А еще обрушилась намедни крыша на нашем гумне и надобно его покрыть без промедления. Да к тому же пришлось мне затевать тяжбу за вашу землю, от которой нам никакого дохода, — словом, нет теперь у нас денег или же есть самая малая толика, а расходов выше головы!» — «Ах, вот как вы заговорили, сударь мой! Так я и знала, что вы, в отговорку, не преминете попрекнуть меня моим приданым!» И она, повернув мужу спину, говорит: «Оставьте же меня, ради бога, в покое, и больше вы от меня ни словечка не услышите». — «Ой, лихо мне, — печалится простак, — что ж это вы ни с того ни с сего разгневались!» — «Да чем же, сударь, я — то виновата, что земля моя доходу не приносит, мое ли это дело? Вам, небось, ведомо, что за меня сватались тот-то и тот-то и еще десятка два других — уж эти меня и без приданого взяли бы, да я никого не хотела, кроме вас, очень вы мне приглянулись, а сколько горя причинила я этим почтенному отцу моему! Ну да теперь-то я за свое своеволие сторицей расплачиваюсь, ибо нет меня несчастней на свете. Сами скажите, сударь мой, пристало ли женщине моего сословия жить так, как я живу?! (О других сословиях я уж и не говорю!) Клянусь Святым Иоанном, нынче служанки — и те ходят в платьях много богаче моего воскресного. Ох, не знаю, зачем это иные добрые люди умирают, а я живу да маюсь на белом свете, — пусть бы Господь прибрал меня поскорее, по крайней мере, не пришлось бы вам меня кормить и терпеть от меня всяческое неудовольствие!» — «Ах ты господи, душенька моя, — молит ее муж, — да не говорите вы так, не терзайте моего сердца, ведь я на все для вас готов! Вы только потерпите некоторое время, а теперь повернитесь ко мне, я вас приласкаю!» — «Боже сохрани, и не подумаю, до того ли мне сейчас! И дай господи, чтобы вы о ласках помышляли не более моего и никогда ко мне не прикасались!» — «Ах, вот вы как», — говорит он. «Да уж так!» — отвечает жена. Тогда, желая испытать ее, спрашивает муж: «Верно, коли я умру, вы тотчас же за другого выйдете?» — «Сохрани Бог! — вскрикивает жена, — за вас-то я выходила по любви, и никогда больше ни один мужчина не похвалится тем, что целовал меня; да знай я, что мне суждено вас пережить, я бы на себя руки наложила, чтобы умереть первой!» И в слезы. Так вот причитает в голос молодая притворщица, хотя в мыслях-то у ней совсем обратное, а супруг никак не поймет, смеяться ему или плакать: ему и лестно, что его любимая жена столь целомудренна и об измене не помышляет, ему и жалко ее донельзя оттого, что она опечалена, и не будет ему покоя, пока он не утешит и не развеселит ее. Но она, твердо положив добиться своего, то есть желанного платья, все безутешна. И для того, встав поутру чуть свет, ходит весь день, как в воду опущенная, и слова путного от нее не добьешься.

А как наступит следующая ночь и она ляжет спать, муж ее, по простоте душевной, все будет приглядываться, заснула ли она и хорошо ли укрыта. И если нет, то Заботливо укроет ее потеплее. Тут она притворно вздрогнет, и простодушный супруг спросит ее: «Вы не спите, душенька?» А она в ответ: «До сна ли мне!» — «Ну что, вы утешились ли?» — «Утешилась?! А о чем мне (горевать? У меня, слава богу, всего довольно, чего же |мне еще!» — «Клянусь богом, душенька моя, будет у вас все, что вам угодно, уж я постараюсь, чтобы на свадьбе у кузины моей вы были наряднее всех дам». «Ну нет, я больше в гости ни ногой!» — «Ах, прошу Вас, голубушка, сделайте такое одолжение, пойдемте на свадьбу, а все, что требуется из нарядов, я вам доставлю». — «Да разве я у вас просила? — говорит она. — нет, ничегошеньки мне не надобно, я из дома-то теперь никуда, кроме как в церковь, не выйду, а что я вам то словo сказала, так тому причиною мои знакомые, что застыдили меня вконец, — уж мне одна кумушка довела, как они обо мне судачили».

Победа достигнута; простодушный муж занимает деньги, чтобы купить все необходимое. И, купив, возвращается к жене со всем добром, что она у него выпросила, та притворяется, будто и не рада вовсе, и вслух проклинает тех, кто завел всю эту моду на роскошные наряды, потом же, видя, что дело сделано и сукно с бархатом у нее в руках, заводит такие речи: «Ах, друг мой, не попрекайте меня тем, что вынудила я вас потратиться на дорогое сукно и рытый бархат, ведь самое красивое платье не в радость, если в нем зябнешь».
Каждая из «радостей» описана подобным же образом в ряде живых сценок, где женские хитрость и настойчивость неизменно берут верх над простодушием мужа. Вот кумушки, собравшись в комнате роженицы и учинив шумную пирушку, настраивают женщину против мужа; вот жена, решив отправиться в паломничество, чтобы встретиться с вздыхателем, убеждает мужа в том, что болезнь их ребенка помешала ей исполнить данный обет; вот вся семья, теща, кузины, горничные, вплоть до духовника убеждают несчастного «простачка», заставшего свою жену в приятном обществе, будто все то, что он видел, видел собственными глазами, всего лишь следствие недоразумения...
Результатом неизменно становится разорение «бедняги», который попался в «ловушку» брака и который ради того, чтобы исполнить прихоти жены или исправить наделанные ею глупости:
Тратит свою жизнь на заботы и страдания,
Вовсе не желает, чтобы было по-другому.
Так и проживет жизнь, постоянно мучаясь,
И горестно закончит свои дни...


Между женщиной, вдохновительницей всех подвигов, воспетой куртуазной литературой, и развратной женщиной и источником всех бед, которую выводят на подмостки «Сто новелл» и «Пятнадцать радостей брака», существует обширная «прослойка», к которой могут относиться другие документальные или литературные свидетельства.
Документы того времени — в особенности королевские грамоты о помиловании — говорят скорее в пользу авторов-женоненавистников: многочисленные дела об адюльтере (в которых достаточно часто оказывались замешанными священники) и акты возмездия мужа по отношению к неверной жене и ее возлюбленному. Но надо учитывать и то, что по природе своей документы такого рода показывают нам случаи исключительные. Куда более характерны два документа, созданные немного раньше «Пятнадцати радостей брака» и представляющие собой «учебники поведения», предназначенные: для женщин: «Книга рыцаря де ла Тур Ландри для воспитания его дочерей» и «Парижский хозяин». Помимо наставлений, которыми полны обе книги, интерес представляет то, каким образом авторы подходят к проблемам чувства и супружеской жизни: они делают это с поражающими нас реализмом и откровенностью. В ту эпоху покров стыдливости, которым в более поздние времена было принято окутывать некоторые аспекты реальной жизни, считался совершенно излишним. Для того чтобы привить своим дочерям порядочность и целомудрие, рыцарь де ла Тур Ландри рассказывает им на редкость вольные истории о супружеских изменах и блуде в совершенно непристойных выражениях. Все грехи рассматриваются как ведущие к плотскому греху, а все наставления имеют целью отвратить от искушений плоти: надо, едва проснувшись, прочитать молитвы «с чистым сердцем и набожно», ибо благодаря тому демон плоти отступал от юных дев; до самой свадьбы девицы должны были три раза в неделю соблюдать пост, «чтобы лучше обуздывать свою плоть, и та не сбивалась бы с пути».

Но можно ли девушкам до вступления в брак, по крайней мере, «любить ради любви», то есть в соответствии с правилами куртуазной любви, страстной и платоинической одновременно? Рыцарь и его жена вступают длительную дискуссию на эту тему. Де ла Тур Ландри допускает, что они могут делать это «в некоторых подобающих случаях, например в ожидании свадьбы», поскольку, по его словам, «представляется, что в честной любви нет ничего, кроме блага, и к тому же возлюбленный от этого лучше себя чувствует, и становится веселее, и ведет себя достойнее, и лучше держится при всех обстоятельствах, чтобы нравиться своей даме и своей милой. И еще скажу вам, что это великая милость, когда дама или девица помогает сделаться хорошим рыцарем и хорошим оруженосцем». Но его жена считает вздором все эти прекрасные теории, согласно которым женщины оказываются вдохновительницами подвигов мужчин, «ибо тем, кто говорит, что они (дамы) творят добро и оказывают честь, что ради них совершают подвиги и покрывают себя славой, ничего не стоит это сказать ради того, чтобы им понравиться и чтобы можно было рассчитывать на их благосклонность... Но пусть мужчины говорят, что делают это ради своих дам, на самом деле они все это делают ради себя самих и чтобы снискать у всех честь и славу». Что касается клятв, вздохов и признаний, «говорю вам, они у них всегда наготове и отделаны, как бывает только у тех, кто часто ими пользуется, потому что, не добившись благосклонного ответа от одной, они решат получить лучший ответ от другой». «По крайней мере, — отвечает рыцарь, и его ответ показывает, что формы куртуазной любви входят в кодекс вежливости у «воспитанных» людей, — согласитесь, что, когда они будут замужними, любовь доставит им удовольствие, развеселит их и научит лучше вести себя и лучше держаться с порядочными людьми, потому что великим благом будет для них сделать ничтожного человека блистательным и красивым». Но госпожа де ла Тур Ландри не дает себя уговорить: она не может смириться с тем, чтобы замужняя женщина принимала любовные клятвы от кого-то другого, кроме мужа, «потому что совершенно точно у женщины не может быть двух сердец, чтобы любить того и другого»; ко всему еще священные узы брака не оставляют места для иной любви, кроме супружеской. И все же, настаивает де ла Тур Ландри, «разве может дамуазель (то есть замужняя женщина) отказаться от того, чтобы сделать рыцаря более достойным и увеличить его доблесть, приняв (чисто духовную) любовь, которую он ей дарит?» Дама соглашается с тем, что если любовь рыцаря не сопровождается никакими «просьбами», дамуазель может ее принять. «А если он попросит ее обнять и поцеловать его, это ничего не значит, это все ветер уносит». Пусть другие так поступают, если им нравится, возражает дама, «а что касается моих дочерен, здесь присутствующих, я запрещаю им целоваться и при жиматься и предаваться прочим забавам в том же роде... потому что после влюбленных взглядов начинаются объятия, потом поцелуи, а там и к делу переходят». И потому лучше не ступать на этот слишком уж скользкий склон, по которому, несомненно, скатилась не одна честная женщина.

Границы куртуазной и иной любви и в самом деле были предельно размытыми. Автор «Маленького Жана де Сентре» предоставляет нам постоянно сомневаться в природе отношений между госпожой де Бель-Кузин и ее рыцарем, которому она дала ключ от своей комнаты. Двусмысленность заходит еще дальше в исповеди дамы, обвиненной в преступных отношениях с неким сеньором: «Клянусь тем, что сейчас приму (Святым Причастием) и осуждением собственной души, он ни о чем меня не просил и делал со мной низостей не более, чем зачавший меня отец; я не говорю, будто он не спал в моей постели, но в этом не было ничего плохого, и ни одной дурной мысли у нас не было...» И потому, если, как в любую другую эпоху, и происходили любовные драмы, в те времена для преступницы нередко находились смягчающие обстоятельства: рыцарь де ла Тур Ландри приводит своим дочерям в пример трех женщин, две из которых были осуждены бесповоротно за то, что имели слишком много платьев или раскрашивали себе лицо, а что касается третьей, «которая несколько раз спала с оруженосцем» — раз десять или двенадцать, уточняет он, — то она отправилась в чистилище. Правда, дама эта исповедовалась в, своих грехах, «потому что если бы она не исповедовалась как следует, она была бы осуждена».

К мужской неверности относились еще более снисходительно, — должно быть, потому, что авторы наши были мужчинами... Среди «заповедей» для женщин «Парижский хозяин» после благочестия, целомудрия, любви и послушания мужу называет искусство «мягко образумливать того, если он пытается шалить...», и де ла Тур Ландри рассказывает нам поучительную историю женщины, которая, зная об изменах мужа, далеко заходила в своем смирении, потому что, «когда он возвращался после своих шалостей, он находил зажженную свечу, воду и чистое полотенце... и, когда он возвращался, она ничего не говорила, только просила его вымыть руки». Ее кротость в конце концов подействовала на мужа, который перестал грешить и, — заключает рыцарь, — «вот вам хороший пример того, как любезностью и послушанием можно лучше наказать и обезоружить своего господина и повелителя, чем грубостью и суровостью». И все же он соглашается с тем, что муж не должен слишком сердиться на жену за то, что она ревнует, «ибо мудрец сказал, что ревность придает терпкость любви, и я думаю, что он прав».

Но оба наши автора, и тот и другой, придают огромное значение внешнему виду женщины или молодой девушки. Они не должны делать ничего такого, что притягивало бы к ним внимание, избегать всего, что могло бы показаться вызывающим или хотя бы слишком привле¬кательным. Рыцарь рассказывает дочерям, что в молодости он едва не женился в первый раз на благородной девице, но, найдя ее слишком приветливой, отказался от своего намерения. По улице женщина должна идти «держа голову прямо, недвижно опустив веки, и видеть прямо перед собой четыре туазы дороги, и не глядеть и не бросать взглядов ни на мужчин ни на женщин, хоть налево, хоть направо». А в церкви, где нередко назначались любовные свидания, она не должна поглядывать влево-вправо, «вертя головой, словно ласочка».
Наконец, непрестанно храня подобающее ее званию достоинство, женщина должна пренебрегать непомерными требованиями моды". Конечно, нельзя от нее требовать, чтобы она хранила верность отжившим модам, — надо жить в своем веке и не отставать от других, — «но благоразумные женщины должны отступать так далеко, как только могут, и брать на себя скорее меньше, чем больше». Впрочем, «новые веяния» очень часто приходили из-за границы и глупо выглядели в другой стране. Наилучшим правилом поведения оставалось «придерживаться золотой середины для добропорядочных женщин своей страны и большей части населения королевства, в коем вы пребываете, ибо, вырядившись в новые наряды, пришедшие от иностранных женщин и из других краев, вы скорее навлечете на себя насмешки и издевательства, чем украсите собственную страну. И знайте наверняка, что те, кто первыми наденут эти наряды, навлекут на себя град насмешек». Но и самые мудрые рассуждения ничего не стоили по сравнению с притягательностью новой моды, и «сегодня, стоит только услышать, что у какой-нибудь дамы появились новое платье или новый убор, ни одна из тех, кто услышал эту новость, не успокоится до тех пор, пока не получит точную копию, и что ни день станет твердить своему мужу: «У такой-то есть такая-то вещь, которая слишком ей идет, и вещь эта слишком прекрасна, и я прошу вас, сударь, чтобы у меня была такая же». И если муж ей скажет: «Душенька моя, если у нее это и есть, то у других, женщин не менее благоразумных, чем она, этого и вовсе нет. — Ну и что, сударь, если они не умеют устраиваться, так мне-то что за дело? Раз у нее это есть, значит, и я вполне могу эту получить и носить не хуже, чем она». И скажу вам, что они найдут столько веских доводов, что поневоле придется им уступить и удовлетворить их желание заполучить новинку». Мы уже видим здесь вышедшее из-под пера рыцаря де ла Тур Ландри трезвое заключение, которое полвека спустя повторит автор «Пятнадцати радостей брака».

Для того чтобы выправить картину и получить более беспристрастное представление о положении женщин, следовало бы противопоставить этим советам, свидетельствам и критике женскую точку зрения. Но именно тогда, в конце XIV в., когда появились «Книга рыцаря де ла Тур Ландри» и «Парижский хозяин», нашлась женщина, Кристина Пизанская, которая попыталась отстоять достоинство своего пола от нападок, которым оно подвергалось, и потребовать для женщины положения более высокого, чем «рабыни» мужчины. Споря с «Романом о Розе», где говорится, будто честная женщина «Этакая же редкость, как черный лебедь, она утверждала, что существует множество «порядочных женщин», и пользовалась примерами из Библии и светской истории. Тем, кто отказывал женщинам в каком-либо уме и каком бы то ни было здравом смысле, она указывала на подневольное состояние, в котором их удерживали мужчины, препятствуя всякой возможности доступа к культуре род тем предлогом, что «слишком много зла доставляют женщинам чтение и сочинение». Она допускала, что мужчина может требовать от жены послушания, но не до такой степени, чтобы прилюдно ее бить:
Держи жену в подобающем страхе,
Но не вздумай ее колотить...

Однако именно из-под пера мужчины жалобы и требования женщин излились с особенным пылом. В письме, адресованном им Гонтье Колю, своему собрату-гуманисту, Жан де Монтрей, который, однако же, в споре вокруг «Романа о Розе» выступал против Кристины Пизанской, излагает своего рода прозопопею справедливых обид жены Гонтье на мужа. «Прошу вас, скажите, разве недостаточно я вам покорна и во всем, и всегда послушна? Круглый год я только и выхожу из дома, что в церковь, да и то только после того, как смиренно испрошу у вас на то разрешения. Вам же, напротив, позволено по собственной воле днем и ночью разгуливать где вздумается и проводить время за игрой в кости или шахматы. Дай-то Бог, чтобы вы, против собственной совести, не наделали еще большего зла (я думаю о том, чему вы вполне достаточно и более чем достаточно, — мне стыдно об этом говорить, но я все-таки скажу, — платите дань, и что прекрасно показывает ваше равнодушие и ваше презрение...). Что сказать о доме и о расходах на него? Если бы я их не ограничивала, тогда как вы отличаетесь, если не сказать большего, столь великой щедростью, все шло бы совсем по-другому...

Вот так, вот так мы, ни в чем не повинные женщины, всегда будем проклинаемы этими мужчинами, которые думают, будто им все дозволено, и нет на них законов, тогда как нам ничего не полагается. Они пускаются в разгул и разврат, а нас-то, стоит нам только чуть повести глазами в сторону, обвиняют в супружеской измене. Мы — не жены и не подруги, но пленницы, захваченные у врага, или купленные рабыни. В своем доме эти сеньоры не довольствуются заботливо приготовленным завтраком с утра и обедом вечером; ночью им требуется роскошная постель, они всегда должны иметь под рукой такую одежду и белье, какие им нравятся, не то в тавернах, на перекрестках и в позорных местах, о коих умолчу, они грызут и оскорбляют нас, терзают нас, обвиняют нас, то и дело требуя от нас того, чего сами нам не дают. Они строги к другим, снисходительны к себе: это неправедные судьи...»

Источник:
Марселен Дефурно
Повседневная жизнь в эпоху Жанны Д'Арк


Создан 18 окт 2008



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником